Кросс-культурные исследования.

От редколлегии. Для современных востоковедения и африканистики становится привычным обращение к изучению ментальных структур представителей Африки и Востока, их внутреннего мира, специфики структуры личности, особенностей поведения и взаимодействия. Как правило, работы в этой области объединяет то, что африканцы и жители Востока рассматриваются в них в своей естественной социокультурной среде, они составляют единство с природой и собственным сообществом, где они являются органичной частью своего мира. Вместе с тем "вызов" современности заключается в том, что на первый план выходят проблемы межкультурного взаимодействия в двух своих основных аспектах.

Во-первых, - взаимодействия конфликтного, трагического, замешанного на взаимной вражде и ненависти, что порождает необходимость изучения и формирования так называемых установок толерантности в противовес установкам ксенофобии. Этот пласт проблем непосредственным образом связан с решением таких задач, как поиск закономерностей складывания и функционирования социальных стереотипов и предубеждений; формирование и изменение социальных установок; выявление особенностей каузальной атрибуции в условиях межнационального взаимодействия. Важнейшими задачами в условиях межнационального конфликтного взаимодействия являются изучение социально-психологических механизмов агрессии, ситуаций, способствующих агрессии (или даже провоцирующих ее), связь фрустрации и агрессии в конкретных ситуациях межнационального и межкультурного взаимодействия и исследование пресловутой роли средств массовой информации в процессах такого взаимодействия. Кроме того, интересным и перспективным направлением представляется изучение барьеров межличностной коммуникации в этом контексте. Обострение отношений по линии Восток-Запад, отмечающееся практически во всех регионах мира и выливающееся в рост числа беженцев и мигрантов из восточных регионов и преимущественный прирост некоренного населения в сочетании с дефектами внутренней и внешней политики правительств превращает крупнейшие мегаполисы мира в своего рода "ведьмин котел", где перемешаны нации, расы, культуры и сословия. В этих условиях объяснение и прогнозирование межнациональных отношений приобретают особую актуальность, и социальная психология может внести серьезный вклад в решение данного вопроса.

Вторым аспектом межнационального и межкультурного взаимодействия, требующим научного исследования, является, на мой взгляд, разработка процедур диалога в сфере бизнеса и деловых связей. Этим аспектом проблемы занимаются как правило либо специалисты в области экономики и менеджмента, либо лингвисты и культурологи. Представляется, что социально-психологические исследования и разработанные на их основе специализированные тренинги переговоров, взаимопонимания и эффективного взаимодействия могут обогатить как фундаментальную науку, так и смежные с ней области практической деятельности.

При сопоставлении таких объектов, как российское и африканские переходные общества, в глаза бросаются прежде всего различия и материального субстрата, и культурного бытия. Само сопоставление настораживает, даже шокирует. Однако сущность и особенность кросс- культурного исследования в том и состоит, что своеобразие и неповторимость каждого народа, его культуры, менталитета, национального характера высвечиваются в сравнении с культурами, ментальностями других народов. В сравнении же, наряду со спецификой, выявляются и общие черты, универсальные первоосновы культурного бытия различных народов.

Как возникла идея сравнительного анализа духовных реалий постсоветской России и постколониальной Африки? Занимаясь более 30 лет проблемами идеологии, культуры, искусства, менталитета африканцев я рассматривала и оценивала эти проблемы с позиций гражданина великой, стабильной, цивилизованной страны. Но вдруг в одночасье страна моя перестала быть великой и стабильной. Появились даже сомненья в ее цивилизованности. А в африканских сюжетах, которые стали мне за долгие годы близкими, вдруг засветилось нечто до боли родное, узнаваемое, ежедневно встречаемое в нашей теперешней жизни.

Многократное посещение африканских стран, работа в одной из них в течение года, работа с африканскими студентами, стажерами, аспирантами помогли мне заметить многие болезненные приметы перемен, обратить внимание на острую, шоковую ситуацию столкновения автохтонных и инородных образов жизни, жизнеустройства, систем ценностей, способов и норм поведения, культурных образцов, стереотипов, ментальностей. Я встречала в африканских городах молодых и не очень молодых людей, которые выпали из устойчивых традиционных связей и, не найдя себе места в новой модернизированной жизни, в лучшем случае торговали разной мелочью на улицах города и рынках, а в худшем - воровали, бродяжничали, занимались разными темными делами, девушки и молодые парни продавали себя, занимаясь проституцией.

Я встречала и преуспевающих африканцев, получивших образование в Европе и устроивших свой быт по образу и подобию европейцев. Однако в них настораживали равнодушие к своим соплеменникам, стремление отказаться от традиционных норм взаимопомощи (которые именно в их среде, среде "новых африканцев" получили наименование "общинного паразитизма"), а подчас и откровенная эксплуатация приехавших из деревни земляков. Устойчивый, традиционный мир расшатывался, рушились, рвались традиционные связи, усваивались чуждые африканскому менталитету ценности и идеалы, что оборачивалось подчас человеческими трагедиями. В беседах и разговорах с африканцами поднимались вопросы об организации в нашей стране коллективного труда, о колхозах, о массовом бесплатном образовании и медицинской помощи, о различных формах социальной защиты населения, о решении национально-этнических проблем, крайне болезненных в Африке.

Наблюдала я и деятельность международных финансовых учреждений, в частности Международного валютного фонда, компаний, выкачивающих из Африки природные ресурсы. Все эти акции мы, африканисты, критиковали в своих работах, называя неоколониализмом.

стр. 49

И вот у нас, в России и на всем бывшем постсоветском пространстве появились сходные явления. И у нас хозяйничают международные банки и иностранные дельцы, и у нас рвутся привычные связи, разрушена система ценностей, происходит социальная дезориентация, разгораются этнические конфликты. В сознание россиян внедряются чуждые им ценности и идеалы, стереотипы поведения и культурные образцы. Еще более чем в Африке, трагично в России положение деревни, которую добивает господствующий в стране "дикий рынок". По городам и пригородам бродят бывшие колхозники, бывшие крестьяне, готовые на любую работу, а в основном занимающиеся мелкой торговлей. Вынесенные на волне сомнительно законной приватизации скороспелые богачи - "новые русские", как и африканские нувориши, далеки от традиций своего народа, его нужд, озабочены собственным благополучием и дальнейшим обогащением да еще и (российская особенность) как правило связаны с криминальными структурами.

Итак, в родной стране, когда-то бывшей образцом для многих африканских стран, я обнаружила те же трагедии, беды, проблемы, что и в Африке. Как тесен мир! Как близки друг другу все мы - люди, живущие на разных, таких далеких друг от друга континентах и испытывающие сходные чувства неопределенности, ненадежности, разочарования. Видя вокруг себя, в своей родной стране приметы цивилизационной катастрофы я, африканист, не смогла остаться в стороне от проблем России. И чем больше я о них думала, тем яснее мне становились, при всем различии, факты сходства, точки соприкосновения двух таких разных объектов: России и стран Тропической Африки, - каждый из которых переживал, пусть и по-своему, специфически, острейший социокультурный кризис.

Как в Африке, так и в России, меня интересуют не сами факты и проявления социокультурного кризиса, а их человеческое измерение. Меня интересует, как чувствует себя человек в ситуации кризиса, катастрофы, разрушения привычной картины мира, как меняется его сознание. Другими словами, меня интересуют особенности менталитета в кризисной ситуации, в обществе, находящемся в переходном состоянии.

Изучая проблемы африканской культуры (а в последние годы и российской) меня прежде всего интересовали те ее таинственные, слабо поддающиеся рационализации области, которые связаны с ментальностью, с мироощущением, мировоображением, миропониманием, мироинтерпретацией. Каждая культура порождает целый комплекс специфических образов мира, различающихся в зависимости от социального, половозрастного статусов субъектов, но характерных именно для этой культуры...

Образ мира - это не только его ощущение, понимание, но и интерпретация, оценка, т.е. формирование систем ценностей, а отсюда и ориентаций поведения. Жизнеустройство каждого народа, этноса, социальной группы определяется миропониманием и оценкой мира, связанными с культурной традицией социума. Составной частью общего социокультурного кризиса является кризис идентичности, т.е. ломка культурно-ментальных основ бытия: образа (картины) мира, системы ценностей, идеалов, ориентации. Для индивида кризис идентичности ощущается как распад мира, потеря смысла жизни, затруднение, даже разрушение идентификации с группой, культурными образцами, героями, с государством, в общем - с миром.

Именно этот ракурс - кризис идентичности и системы идентификации - является для меня предметом сравнительного анализа, своеобразного кросс-культурного исследования, своеобразного потому, что моей целью не является специально этнологическое или этнопсихологическое исследование. Скорее это философско-культурологический аспект кросс-культурного исследования, с элементами этнопсихологического.

При любом кросс-культурном исследовании неизбежны трудности. Тем более они обнаруживаются при сравнении столь далеких друг от друга (в цивилизационном,

стр. 50

культурном, социальном, географическом, историческом, психологическом планах) объектов как постсоветская Россия и страны Тропической Африки после обретения независимости.

Первая и главная трудность заключается в необходимости понять, осмыслить с позиций своей ментальности и культуры, другую ментальную систему, другие миропонимание, мифологию, систему ценностей, другое жизнеустройство. За мной, как исследователем, стоит культура общества, к которому я принадлежу, со свойственными этому обществу ментальной системой, образами мира, системой ценностей, со своим коллективным бессознательным и мифологией. Как бы я ни пыталась стать на позиции африканской культуры, установить эмпатические связи с ее носителями, надо мной неизбежно довлеют, хотя бы на бессознательном уровне, предубеждения и стереотипы моей культуры. Те же проблемы, очевидно, стоят перед африканцами, с которыми я общаюсь.

Кстати, в одной из африканских культур, самой сложной и утонченной - малагасийской - существует этико-психологический принцип, называемый "цини". Суть его - в обмене позициями во время общения. Чтобы понять другого И быть ПОНЯТЫМ собеседником, необходимо как бы стать на его позицию, попытаться понять и, если нужно, простить его, глядя на проблему его глазами. Ожидается, что собеседник также станет на твою позицию и поймет твои сокровенные чувства как бы изнутри. Думается, что ученому, изучающему иные культуры, было бы неплохо ввести этот принцип в свою исследовательскую практику, а, возможно, и в свой характер.

Вторая, не менее важная, трудность состоит в том, что описание и анализ кризиса идентичности в постколониальной Африке предполагает изучение таких ментальных структур, как картина мира, миропонимание и система ценностей, а также связанных с этими структурами процессов идентификации. Соприкасаясь с этими ментальными структурами и процессами, сразу же сталкиваешься с фактом их архаичности, точнее мифологичности. Чтобы фиксировать изменения, надо понять исходный материал, всю сложную систему мироустройства, которая лежит в основе традиционной картины мира.

Однако эта мифологическая система миропорядка, ее происхождение и внутренние причины функционирования не зафиксированы в письменных источниках. Мы узнаем о ней по реконструкциям, предпринятым африканскими исследователями. По существу, вся так называемая африканская философия сегодня - это реконструкция традиционных мифологических ментальных структур. Казалось бы, материала достаточно. Однако анализ этих реконструкций открывает одну драматическую истину: африканские исследователи (я уже не принимаю во внимание европейских ученых, таких как П. Темпельс, М. Гриоль, Ж. Дитерлен и др.), получившие западное образование и приобщившиеся к западной культуре, в какой-то мере усвоили ее угол зрения, ее ценности, в силу чего они "обнаруживают" в своей мифологии что угодно - истины Платона и Аристотеля, предвосхищение христианства, начала диалектики и материализма, законы физики и т.д. Следовательно, к этому материалу, который, бесспорно, можно и следует использовать, надо относится критически.

Третья трудность состоит в выборе методик, их адекватности и взаимной сопряженности.

Если в отношении России все более или менее ясно, то подход к анализу африканских ментальностей и их кризисного состояния таит множество неясностей и неопределенностей. Избранный мною междисциплинарный аспект сравнительного анализа (философско-культурологический с элементами этнопсихологического) позволяет мне применять различные методики в зависимости от задач, поставленных в исследовании. Так, описывая кризис идентичности в России, я использую эмпирические исследования (как те, в которых я принимала участие, так и опубликованные результаты больших общероссийских исследований). В качестве эмпирического материала я использую также анализ образов современного кино и телевидения. Кризис идентич-

стр. 51

ности в странах Тропической Африки приходится описывать и анализировать, используя опубликованные исследования африканских и европейских ученых, а также собственные наблюдения и полевые дневники.

Рассматривая процессы и конфликты идентификации, обусловленные кризисом идентичности, я прежде всего касаюсь - как в России, так и в Африке - феноменов актуализации отдельных сторон идентификации (в первую очередь этнической), а также стремление к обретению новой идентификации. В Африке это движение негритюда, поиски "африканской философии", афро- христианские религиозные движения и т.д.; в России - новые религиозные движения, такие как "Белое братство", Аум Сенрике, мунизм, неоязычество и т.д., молодежные полумистические движения типа диггеров, околопрофессиональные объединения мелких торговцев, молодежные и полубогемные "тусовки", движение казачества и т.д.

В качестве материала я использую многочисленные публикации в прессе, элементы контент-анализа, исследования ученых, экспертные оценки, материалы собственных наблюдений и исследований по отдельным вопросам. Сопряженность методик и параллелей сравнительного анализа не всегда возможна, хотя я к ней стремлюсь, например, мне недоступен анализ образов современного африканского кинематографа и телевидения.

Какие же сходные факторы благоприятствуют сравнительному анализу ментальных структур и процессов в России и Африке?

Прежде всего Россия и страны Тропической Африки близки как незападные социальные системы (хотя в России, а в постколониальный период и в Африке, присутствуют западные тенденции в той или иной форме), обладающие рядом специфических особенностей, затрудняющих восприятие ими западных проектов, ценностей, стилей жизни и мышления. В востоковедении ранее, чем в других дисциплинах, возникло понимание фундаментальной истины, что незападные культурные миры не могут без трагических последствий подвергаться унификации. Более того, эти последствия воздействуют и на мировую культуру, способную существовать лишь как единство в многообразии.

История, как России так и африканских стран, дает множество примеров нарушения естественного хода развития под влиянием чуждых воздействий, приводящих к цивилизационным катастрофам, культурным срывам и кризисам. В настоящее время как Россия, так и страны Африки находятся в состоянии общего кризиса и перехода к новой общественной фазе. Состоянию этого перехода соответствует глубокий социокультурный кризис, который явился следствием навязывания обществам России и Тропической Африки западных проектов модернизации по не адекватным данным обществам инонациональным моделям. Социокультурный кризис проявляется в разрушении прежней системы ценностей и основанной на ней системе жизненных ориентаций, социальных идеалов и целей, в потере основных доминант идентификации в связи с крахом ценностной и бытовой иерархии (разрушение ценностных приоритетов, прежней иерархии социальных групп), в изменении картины мира, а вместе с ней и общественного менталитета.

В качестве более частных, но не менее важных признаков сходства следует обратить внимание на полиэтничность и поликонфессиональность обществ России и Тропической Африки. Россия как государство и как цивилизация исторически формировалась на основе не только православно-христианской цивилизации, но и субцивилизаций (представленных мировыми цивилизациями за пределами России) - исламской и буддийской, а также включала в себя элементы языческих культов. Последние в настоящее время актуализируются в Якутии (Саха), в сибирском регионе, в Поволжье, а также в Центральной России, свидетельствуя о многообразии процесса активизации архаики. В Тропической Африке на традиционную основу автохтонных культур и религий наложились привнесенные извне христианские и мусульманские культурные влияния. Как результат противоречивых взаимодействий и взаимовлия-

стр. 52

ний автохтонных и привнесенных культурных феноменов, сформировались синкретические религиозные движения и секты. Отмеченные особенности исторического взаимодействия различных культур оказывают существенное влияние на изменения менталитета как россиян, так и африканцев, на особенности их мировосприятия. Полиэтничность и поликонфессиональность российских и африканских обществ не только создают ситуацию взаимовлияния, диалогичности и синкретизма, но и провоцируют межэтнические и межконфессиональные противоречия и конфликты.

С учетом различий, следует выделить и некоторые общие ценности в менталитете российских и африканских народов.

Во-первых, - это отношение к природе. Исторически в России, как и в Африке, принципы жизнеустройства, архитектура, фольклор, нравственные устои свидетельствовали о достаточной вписанности человека в природу. Российский и африканский крестьянин подчинял свой труд, всю свою жизнь ритмам природы - чередованию дня и ночи, смене сезонов. Отношение к природе было ритуализировано в обрядах и праздниках, которые сохранились до наших дней не только в Африке, но и в России.

Во-вторых, взаимоотношения людей и в России (прежде всего сельской) и Африке строились на принципах коллективизма, взаимопомощи. Внедрение через средства массовой информации западных норм индивидуализма представляет серьезную опасность разрушения нравственных первооснов и возникновения ценностного вакуума.

В-третьих, и для россиянина, и для африканца богатство (как накопление денег, вещей) никогда не было высокочтимой ценностью и целью деятельности. В дореволюционной России богатства часто стыдились, нормой была широкая благотворительность богатых людей, раздача денег, вещей нищим, малоимущим. Богатство часто связывалось с греховностью, а святость, нравственная чистота - с бедностью, аскетизмом.

В традиционном африканском обществе под богатством понималась прежде всего семья, в которой много детей, что означает достойную реализацию полученной от богов и предков жизненной силы. Сохранение семьи, ее традиций - это в представлении африканцев, сохранение вечного круговорота жизни, вечной смены поколений. При этом круговорот жизни понимается как своеобразная вечная инверсия, где настоящее и прошлое меняются местами, так как предки возвращаются, воплощаясь во вновь родившихся. Такое понимание мироздания определяет не только систему ценностей, но и общественные реакции при столкновении с иными цивилизациями, новыми технологиями и формами жизни. Навязывание народам России и африканских стран отношения к богатству, накопительству как высшим ценностям, жизненным идеалам углубляет социокультурный кризис, вызывает серьезные деформации менталитета и нравственности.

Следует учитывать и ситуационные критерии сравнительного анализа. Во- первых, это вынужденное тесное взаимодействие с иной культурой и ментальными структурами, иной идентичностью. И для России и для Африки речь идет о западной культуре, западном миропонимании, системе ценностей. При этом западное миропонимание не просто вступает в диалог с российским и африканским, что способствовало бы развитию обеих культур и возникновению и поддержанию взаимопонимания. В данном случае западные идентичности, модели идентификации претендуют на доминирование, что вызывает протест, оппозицию, вплоть до культурного шока. Во-вторых, сходными являются условия современного кризиса идентичности и изменение доминант идентификации. В-третьих, это сходные современные вызовы-вопросы, которые ставит перед собой Африка и Россия: демократия или идентичность, модернизация или идентичность.

В статье лишь намечены основные параметры сравнительного анализа, его возможности, трудности. Все эти вопросы будут развернуты, по возможности, в готовящихся работах.

Permanent link to this publication: