М.И. Цветаева, по наблюдению исследовательницы ее творчества А.А. Саакянц, "относилась к своим письмам, как к прозе. Наиболее важные обычно заносила сначала в черновую тетрадь, в виде дневниковых записей, а дальнейшую судьбу этих записей уже диктовали обстоятельства: одни использовались в очерках.., другие становились содержанием писем" (Саакянц А.А. Письма поэта // Цветаева М.И. Собр. соч.: В 7 т. М., 1995. Т. 6. С. 5; далее только стр.).

Однако рассматривать записи из "Сводных тетрадей" лишь как черновые наброски к письмам было бы несправедливо. Понятие "тетрадь" имело для Цветаевой собирательно- обобщающее значение: в силу цельности натуры поэтесса не дифференцировала записи на бытовые, деловые, аналитические, интимные, черновые. "Что со мной будет - то будет и в тетради. Чего со мной не будет - того не будет и в тетради - верней: то будет - в тетради" (Цветаева М. Неизданное. Сводные тетради. М., 1997. С. 328). "Тетрадь" выполняла для Цветаевой функцию дневника. В одном из писем 1935 г. поэтесса скажет: "Собой (душой) я была только в своих тетрадях...". Об этом свидетельствует сравнительный анализ ее писем Пастернаку и Бахраху 1922-23 гг. и параллельных записей из "Сводных тетрадей": синонимические замены, грамматические варианты, перифразы, развитие мыслей и изменение синтаксиса не только приоткрывают процесс работы с прозаическим словом в эпистолярном жанре, но демонстрируют переход мысли поэтессы из одной жанровой системы (дневник) в другую (письмо).

Принадлежа к первичному дискурсу, дневник и письмо обладают сходными признаками, но имеют и принципиальное различие: дневник относится к типу автокоммуникации, письмо направлено реальному адресату (Другому). Почему обращения к Пастернаку и Бахраху появились сперва в форме дневниковых записей? Не только потому,

стр. 16

что этого требовал сложный, интимный характер лирического чувства Цветаевой. Обращаясь к ним в дневнике, Цветаева обращалась к себе самой, смело заглядывая в глубину души и самозабвенно отдаваясь порывам духа. Некоторые фрагменты записей, носившие лично значимый характер, так и остались только в тетрадях и не попали в письма. С другой стороны, в письмах обнаруживается ряд мест, которых не было в первоначальной записи. В силу бытового, предельно конкретного (адресного) характера они были лишними в контексте тетради-дневника, и не только лишними - они не могли там появиться, ведь в случае дневниковой записи- обращения адресатом выступает не реальный, а сотворенный образ возлюбленного, образ, которым живет адресант. Этот внутренний образ и говорит об акте автокоммуникации, неслучайно, попадая в жанр письма, он обрастает конкретикой, реальными деталями.

Наглядна разница и в стилистике. В "Сводных тетрадях" поэтесса пишет: "В любви мы лишены главного: возможности рассказать (показать) другому, как мы от него страдаем" (С. 124). Дневник - "тетрадь" для Цветаевой - это попытка рассказать. Отсюда установка выговорить себя, так и столько, сколько потребует чувство, в его неразрывности, хаосе и многословии. В письмах же, при их лексической тождественности записям, Цветаева сглаживает интонацию, пытаясь усмирить чувство, придав ему повествовательность и логическую связность. Особенно это заметно в синтаксисе: экспрессия, импульсивность мысли в дневниковой записи- обращении выражены обилием тире (вообще характерных для стиля Цветаевой) и своеобразным, "спонтанным" порядком слов, тогда как в письме тире заменяется запятыми или снимаются вовсе, а порядок слов нейтрален. Приведем примеры из "Сводных тетрадей" (сокращенно Т.) и "Писем" (сокращенно П.). "Вы же, когда бы обо мне ни думали, знайте, что думаете в ответ: мой дом весь - на полдороге к Вам..." (Т. С. 121). - "Мой же дом всегда на полдороге к Вам. Когда бы Вы ни писали, знайте, что Ваша мысль - всегда в ответе" (П. С. 233).

"Я одно время часто ездила в Прагу, - и вот, на нашей крохотной станции - ожидание поезда. (...) я просто вызывала Вас сюда, и долгие бок о бок беседы, никогда не садясь, всегда на ногах" (Т. С. 118). - "Я одно время часто ездила в Прагу, и вот, ожидание поезда на нашей крохотной сырой станции. (...) сюда я вызывала Вас. - "Пастернак!" И долгие беседы бок о бок, бродячие" (П. С. 229).

"Вы уже однажды так исчезли - на Девичьем Поле, на кладбище: изъяли себя из ... Просто: Вас не стало" (Т. С. 120) - "Вы уже однажды так исчезли - на Девичьем Поле, на кладбище: изъяли себя из. Вас просто не стало" (П. С. 232).

"Друг, я не маленькая девочка (хотя, в чем-то - никогда не дорасту) - жгла, обжигалась, горела, страдала - все было! - но так разбиваться

стр. 17

как я о Вас разбилась..." (Т. С. 206) - "Друг, я не маленькая девочка (хотя - в чем-то никогда не вырасту), жгла, обжигалась, горела, страдала - все было! - но ТАК разбиваться, как я разбилась о Вас..." (П. С.584).

Изменение построения фразы также служит задаче умерить "безмерность" чувств. В дневниковой записи-обращении к Пастернаку: "А теперь просто: я ЖИВОЙ человек и мне ОЧЕНЬ больно. Где-то на высотах себя - нет, в сердцевине - боль" (Т. С. 127). В письме: "А теперь просто: я живой человек и мне очень больно. Где-то на высотах себя - лед (отрешение!), в глубине, в сердцевине - боль!" (П. С. 239). В первой фразе снято выделение слов, во второй не только появился новый смысловой оттенок - "лед (отрешение!)", с ним вместе фраза обрела внутренний параллелизм, симметричность, интонацию утверждения, тогда как в дневниковом варианте интонация фразы отличалась неустойчивостью в устремлении Цветаевой через самовыражение к самопониманию.

Ярко иллюстрирует различие стилистики в жанрах дневника и писем небольшое письмо Бахраху от 17 августа 1923 г. Цветаева разгневана, но жестко-сдержанна - в тетради: "Если мои письма дошли - всякие объяснения Вашего молчания - излишни. Равно как всякие Ваши дальнейшие заботы о моих земных делах, с благодарностью, отклонены" (Т. С. 202). В письме, требующем большей официальности, Цветаева смягчает резкость эмоции, убирая тире, и гасит категоричность, объединив обе фразы в одну длинную: "Если мои письма дошли - всякие объяснения Вашего молчания излишни, равно как всякие Ваши дальнейшие заботы о моих земных делах, с благодарностью, отклонены" (П. С. 582).

Тот же переход от свободного выражения мысли к общепринятой вежливости - в фрагменте письма Пастернаку от 19 ноября 1922 г. Ср. в "Сводных тетрадях": "Я не люблю встреч в жизни: сшибаются лбами. Две глухие стены. (...) Но тем не менее - захудалое. Богом забытое (вспомянутое!) кафе - лучше в порту (хотите! (Nordsee!)), с деревянными залитыми столами, в дыму - локоть и лоб.

Но я свои соблазны оставляю тоже в духе (Т. С. 148); в письме "свой соблазн" скромно перефразирован: "Не скрою, что рада была бы посидеть с Вами где-нибудь в Богом забытом (вспомянутом) захудалом кафе, в дождь. - Локоть и лоб. - " И добавлено: "Рада была бы и увидеть Маяковского..." (П. С. 226-227).

Этот путь нейтрализации речи при переходе от дневниковой записи-обращения к письму нередок у Цветаевой и осуществляется порой простым развертыванием эллипсиса и неполных конструкций: "Сейчас расстаются на слишком долго, поэтому хочу - ясными и трезвыми словами: - на сколько и когда" (Т. С. 148) и в том же письме Пастернаку: "Но сейчас расстаются на слишком долго, поэтому хочу - ясно

стр. 18

и трезво: на сколько приехали, когда едете" (П. С. 227); или: "... а для этого мне нужно одно: правда, какова бы ни была" (Т. С. 191), в письме Бахраху от 25 июля 1923 г.: "... а для этого мне нужно одно: правда, какая бы она ни была!" (П. С. 572).

Вообще вопрос краткости/распространенности речи при сравнении стилистики дневника ("тетради") и писем неоднозначен. В одних случаях дневниковая запись может лишь конспективно обозначать ход мысли автора, а в письме каркас обрастает плотью (в тетради, в одной из записей Пастернаку, есть абзац: "Ремесло. - Молодец. - "Женское ничтожество" - Беседа с Вашим гением о Вас" (Т. С. 120), в письме 10 февраля 1923 г. он будет развит в целый фрагмент). В других случаях - и они встречаются у Цветаевой чаще, запись в тетрадь, отражая акт автокоммуникации, служит уяснению, пониманию автором себя, и процесс открывания - откровения (да и поиска нужного слова) сопровождается длинными размышлениями и объяснениями, тогда как для писем Цветаева старается "отжать" текст, выбрать уже готовый результат. Ср. объяснение мысли - адресату? - нет, себе! - в тетради: "Я хочу Вас безупречным, а безупречность - не отсутствие повода к упрекам: вольное подчинение ( подставление себя) упреку: - упрекай! (если можешь, а я - конечно - не смогу). Есть степень гордости и правдивости души, где уже нет самолюбия (...) т.е. правдивости и гордости настолько, чтобы идти под упрек как солдат под обстрел: души моей не убьешь" (Т. С. 191) и лаконичную формулировку в письме Бахраху: "Я хочу Вас безупречным, т.е. гордым и свободным настолько, чтобы идти под упрек, как солдат под выстрелы: души моей не убьешь!" (П. С. 572).

Таким образом, сравнительный анализ некоторых писем Цветаевой и параллельных записей к ним в тетрадях, во- первых, еще раз демонстрирует огромное значение синтаксиса для стиля поэта, во-вторых, дает основание изменить взгляд на соотношение тетради и писем. Они коррелируют не по принципу черновик - проза, а по принципу дневник - письмо, когда оба жанра обладают самостоятельной и полноценной стилистической системой.

Permanent link to this publication: