В свое время В.В. Виноградов отметил, что "в структуре литературно- художественного произведения острые экспрессивно-образные функции могут выпасть даже на долю семантически нейтральных, совсем безобразных, местоименных слов (например, слова "человек")" (Виноградов В.В. Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика. М., 1963. С. 125). Таким, на первый взгляд, безобразным словом в идиостилях В. Хлебникова и М. Цветаевой является слово вещь.

Судя по количеству употреблений в текстах обоих поэтов, слово вещь нельзя назвать частотным: например, в сборнике Велимира Хлебникова "Творения" (составители В.П. Григорьев и А.Е. Парнис. М., 1986) оно встречается в 20 случаях, что составляет примерно 0,03% от общего объема словоупотреблений, а в первых трех томах семитомного собрания сочинений Марины Цветаевой (составители А. Саакянц и Л. Мнухин. М., 1994), где собраны стихотворения и поэмы, слово вещь употребляется 51 раз (примерно 0,04%). Тем не менее это слово у Хлебникова и Цветаевой получает особую тематическую нагрузку, обозначенную в литературной традиции как "жизнь вещей": "Показ этой "скрытой" жизни вещей в самой специфической ее форме, возвращающей к "человеческому" (взгляд вещи на человека, суд, вершимый вещами над человеком), в известной мере аналогичен сходным опытам проникновения во внутреннюю скрытую жизнь животных - от Холстомера до Каштанки" (Топоров В.Н. Вещь в антропоцентрической перспективе // Aequinox. МСМХСШ. М., 1993. С. 97).

В поэме Хлебникова "Журавль" (1909) ожившие "вещи" - части городского пейзажа - складываются в живую железную птицу, пожирающую людей. У Цветаевой в "Поэме Лестницы" (1926) "бунт" вещей определяется их стремлением вернуться в свое природное состояние (так стекло стремится стать песком, матрас - водорослью и т.п.) и сопровождается идеей "мести" человеку за то, что он превратил планету "в предметов бездарный лом". В некоторых стихотворениях

стр. 20

Хлебникова и Цветаевой слово вещь характеризует образ человека, получая различные "экспрессивно-образные функции".

Понятию и лексеме вещь присуща "легкость перехода значения от предмета чувственного восприятия, конкретного по преимуществу, через философское значение, положенное в основу описания картины мира, к функции неопределенного местоимения нечто, от которого -уже небольшой шаг к ничто" (Цивьян Т.В. Вещи из чемодана Сергея Довлатова и бывшая (?) советская модель мира // Russian Literature. 1995. N 37. С. 648; далее - Цивьян и стр.). Рассмотрим слово вещь в первом значении - как предмет чувственного восприятия, материальный объект, созданный человеком или имеющий непосредственное отношение к человеку, которому в литературе, как правило, приписывается способность ходить, думать, говорить и даже "бунтовать".

В текстах Хлебникова слово вещь реализует такой "социальный" аспект своего существования: "Злей не был и Кощей,/Чем будет, может быть, восстание вещей" (Хлебников Велимир. Творения. М., 1986. С. 190; далее - Т. и стр.). Прямое сравнение персонажа с вещью у него оценивается не в пользу первого: "Слуги с злорадством в взоре блещут./Несут ее не бережней, чем вещи" (Хлебников В. Собр. произведений: В 5 т. Л.. 1928. Т. 1.С. 73; далее - СП, том и стр.). А улицам города свойственно "(...) грязное желание иметь человека, как вещь, на своем умывальнике..." (Т. 595). Но несмотря на это кажущееся серьезным противостояние образов человека и вещи, встречаются конструкции, где эти слова объединяются с помощью союза "и". Например персонажи ("сестры молнии") говорят о себе: "Мы равенство миров, единый знаменатель./Мы ведь единство людей и вещей" (СП, 3,170; здесь и далее курсив наш. - Ю.Я.). Или конструкция с однородными членами при описании степного пейзажа: "Одинокий верблюд (...) спесиво смотрел на это собрание воинов, вещей, волов в дикой зеленой стране..." (Т, 436).

Вещь у Хлебникова может обладать запахом, но это запах "числа" -важного для поэта понятия, с помощью которого он искал "основной закон времени": "Запах вещей числовой/Между деревьев стоит" (СП, 3, 78). Со словом вещь согласуются и цветовые определения, благодаря чему местоименная функция слова получает реальное содержание: "Были вещи слишком сини/Были волны - хладный гроб" (СП, 2, 31) - речь идет о волнах; "Осени скрипки зловеща/Когда золотятся зеленые вещи" (Т, 334) - о листьях деревьев; "Сегодня вещи/Нежны и вещи;/Неженки-беженки/ В небе плывут" (СП, 5, 75) - об облаках. плывущих по небу. В этих образах прослеживается отношение Хлебникова к миру, который состоит из разных "вещей", и для которого неважно, является ли эта "вещь" частью природы или сделана человеком, или сама есть "человек": "До сей поры не знаем, кто мы - / Святое Я, рука иль вещь" (Т,443).

стр. 21

В предикативных конструкциях слово вещь у Хлебникова выступает объектом человеческих действий, носящих не предметный, а ментальный характер: "Правда ли, что тебя земная явь томила? / Правда ли, что ты узнать хотела вещи?" (СП, 2, 68); "Я проклял вещь, / Священ и вещ. /Ей быть полезною рабыней, /А не жестокою богиней" (Хлебников Велимир. Неизданные произведения. М., 1940. С. 205). Как субъект действия слово вещь вступает в связи с глаголами состояния и отношения: "Из мешка / На пол рассыпались вещи" (Т,44); "Вещи приблизились к краю, / А самые чуткие / Горят предвидением" (СП.3,93-94).

Отмеченные связи слова вещь в предложении и словосочетании свидетельствуют, во-первых, о ровных отношениях человека и вещи у Хлебникова (несмотря на сюжет восстания вещей в "Журавле"). Связь этих образов с помощью союзов "и/или", глагольные функции состояния и отношения у предикатов к слову вещь, активные познавательные (ментальные) действия человека по отношению к вещи, - все это подтверждает замечание Ю.Н. Тынянова о том, что Хлебников подходит к вещам "вплотную и вровень" (СП, 1,29).

Во-вторых, подтверждается еще один факт, отмеченный Ю.Н. Тыняновым: "Для него нет замызганных в поэзии вещей (начиная с "рубля" и кончая "природой"), у него нет вещей "вообще", - у него есть частная вещь" (Тынянов Ю.Н. Проблема стихотворного языка. Статьи. М., 1965. С. 297). Действительно, "вещами" у Хлебникова являются и облака, и листья деревьев, и волны моря, и каждая из этих "вещей" обладает формой, цветом, отличается от других, кроме того, в употреблениях слова вещь преобладают формы множественного числа (14 из 20).

Для Цветаевой в образе вещи важно ее равенство "самой себе", то есть ее определенный, отличный от природы человека, статус; поступать с человеком, как с вещью - недопустимо: "Безбожно! Бесчеловечно!/ Бро-сать, как вещь. /Меня, ни единой вещи/Не чтившей в сем/ Вещественном мире дутом!" (Цветаева Марина. Собр. соч.: В 7 т. М., 1994. Т. 3. С. 41; далее - том и стр.). Конфликт понятий вещь и нищ (нищета) является основным "нервным узлом" "Поэмы Лестницы": "(...) Вещь и бедность - явная свара./И не то спарит язык! / Пономарь - что ему слово? / Вещь и нищ. Связь? нет, разлад. / Нагота ищет покрова, / Оттого так часто горят/ Чердаки..." (3, 130; курсив автора. - Ю.Я.).

Если для Хлебникова важен "запах числа" вещи, то для Цветаевой важен ее "запах сущности (сути)": "Не сущность вещей, - /Вещественность сути: / Букет ее - всей! / Есть запахи - хлещут! / Не сущность вещей: / Существенность вещи" (3,58). Определение сущности вещи означает интерес к "вещи вообще" - в текстах Цветаевой преобладают формы единственного числа слова вещь (34 из 51), а сравнения вещи с явлениями окружающего мира в основном касаются образа человека: "Вещь как женщина нам поверила! / Видно, мало нам было дерева..." (3, 125).

стр. 22

Взаимодействие вещи с человеком носит конфликтный, взрывоопасный характер, поэтому действия вещи выражаются глаголами с активной семантикой, заимствованной от физических действий человека: "Ровно в срок подгниют перильца. / Нет - "нечаянно застрелился". /Огнестрельная воля бдит. /Есть - намеренно был убит/ Вещью, в негодованьи стойкой" (3, 127). Предикацию сопровождают риторические вопросы, свидетельствующие о поиске определения слова вещь в ее связи с человеком: "Вещи бедных. Разве рогожа -/ Вещь? И вещь - эта доска? / Вещи бедных - кости да кожа, / Вовсе - мяса, только тоска" (3, 127).

Такие связи слова вещь в текстах Цветаевой свидетельствуют об объективном логически мотивированном восприятии этого образа. "Мир вещей" в понимании Цветаевой, в отличие от хлебниковского, -это отдельная от человека сфера, изначально враждебная ему. Исключение делается лишь для "вещей бедных", ценность которых определяется как бы меньшим количеством материальности. Это уже не "вещи", а "души". Цветаева, в отличие от Хлебникова, "вплотную" к вещам не подходит, она анализирует их сущность "издалека, изглубока" и, как заметил С.С. Аверинцев, превращает свою "чуждость вещам в специально заявленную тему" (Аверинцев С.С. Поэты. М., 1996. С. 214).

Словам, входящим в семантическое поле "вещь", свойственно участие в "операции собирания/каталогизирования" (Цивьян, 648), то есть в создании перечней предметов - перечислении слов с семантикой различных инструментов, орудий, зданий, бытовых предметов и т.д. В стихах и заметках Хлебникова такие "перечни вещей" немногочисленны, например, при описании живописного полотна: "Подруга, ступка, стрекоза, / Лепешки мяты и сырок, / И чайник вместо самовара, / Небрежных к утвари урок./В углу пивных сосудов пара" (Хлебников Велимир. Неизданные произведения. С. 240). Для него как создателя "звездного языка" важен в слове начальный согласный, поэтому "список предметов" может строиться по принципу наличия такого согласного: "(...) Далее именем М начаты имена вещей, делящих другие на части: молот, мотыга, мельница, (...) мол, делящий море, мост, делящий реку..." (СП.5,204-205). В таких связях по сходству слова с семантикой "вещь (материальный объект)" объединяются на равных со словами, обозначающими объекты природного мира и мира человека, что нередко приводит к курьезам, например, в перечень "малоподвижных вещей" попадает "кот" как "привыкающий к месту". Такое объединение слов (и обозначенных ими объектов) подтверждает невнимание Хлебникова к онтологической (родовой) принадлежности вещи к тому или иному классу.

У Цветаевой в "перечнях вещей" важна прежде всего функция вещи - то, для чего она служит и насколько она нужна человеку. И

стр. 23

поскольку вещи в поэтическом мире Цветаевой чаще всего человеку противостоят, их перечисление носит экспрессивный (иронический) характер. Это достигается прежде всего за счет намеренного увеличения форм множественного числа существительных со значением ненужности, ущербности - "фатальной фальши": "(...) Нельзя ли дальше, / Душа? Хотя бы в фонарный сток / От этой фатальной фальши: / Папильоток, пеленок, / Щипцов каленых, / Волос паленых, / Чепцов, клеенок, / О-де-ко-лонов / Семейных, швейных / Счастий (klein wenig!) / Взят ли кофейник? / Сушек, подушек, матрон, нянь. / Душности бонн, бань" (2, 231).

Негативная оценка отсутствует только при перечислении вещей бедных, которые появляются по случаю или в крайней необходимости: "Полка? случай. Вешалка? случай. / Случай тоже - этот фантом / Кресла" (3, 128). Таким образом, создание перечней у Цветаевой контролируется необходимостью - "понятием, (...) вызывающим оценку лишний, то есть чрезмерный, а потому ненужный, притом не столько в реальном, сколько в нравственном плане" (Цивьян, 648). Такое отношение к вещи подтверждала и сама Цветаева в письме к М. Волошину от 7 ноября 1921 года: "Все, что не необходимо - лишне. Так я к вещам и к людям" (Цветаева Марина. Соч.: В 2 т. М., 1988. Т. 2. С. 447).

Выделенные различия в отношении к слову и семантическому полю "вещь" в идиостилях Хлебникова ("вплотную и вровень") и Цветаевой ("чуждость") так же, как и у других поэтов, можно рассматривать в проекции отношения к вещи быта в их реальной жизни: "Тот поэт, который относится к слову, стиху, как к вещи, назначение и употребление которой ему давно известно (а стало быть, слегка надоело), отнесется к вещи быта как к безнадежно старой знакомке, как бы нова вещь ни была" (Тынянов Ю.Н. Проблема стихотворного языка. С. 297).

Известно, что Цветаева в вещах "превыше всего ценила прочность. испытанную временем: не признавала хрупкого, мнущегося, рвущегося, крошащегося, уязвимого, одним словом - "изящного"" (Эфрон А.С. О Марине Цветаевой. М., 1989. С. 35). У Хлебникова же, поэта-странника, как известно, собственного дома (не считая родительского) и вещей никогда не было. Тем неожиданней звучат его строки: "Образа кража - / Быт обокрал мое творчество" (СП, 5, 116).

Permanent link to this publication: