Писатель Б. Акунин взял на себя смелость "дописать" пьесу "Чайка" Чехова. Б. Акунин, видимо, оттолкнулся и испытал вдохновение от нескольких фраз в письме Чехова к Е. М. Шавровой: "Пьесу я закончил <...> Вышло не ахти", - и его самооценок в письме к А. С. Суворину: "Начал ее forte и кончил pianissimo, вопреки всем правилам драматического искусства. Вышла повесть. Я более недоволен, чем доволен" (Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1986. Т. 12. С. 357; далее - только стр.).

Открытый финал литературного произведения вообще будоражит воображение читателя, и у него мысленно возникают виртуальные постсюжетные варианты "окончания" "Евгения Онегина", "Войны и мира", "Преступления и наказания", "Дамы с собачкой"... Б. Акунин оторвался от собственных творческих замыслов ради того, чтобы пьеса классика была "дописана до конца".

Начнем с краткой справки. Борис Акунин - литературный псевдоним Григория Шалвовича Чхартишвили, заместителя главного редактора журнала "Иностранная литература", переводчика с японского и английского языков, главного редактора двадцатитомной "Антологии японской литературы", автора монографии "Писатель и самоубийство", а также серии детективных романов об Эрасте Петровиче Фандорине, чиновнике особых поручений при московском генерал- губернаторе ("Азазель", "Турецкий гамбит", "Левиафан", "Смерть Ахиллеса", "Статский советник"), других романов и повестей. В 2000 году журнал "Новый мир" (N 4) опубликовал его "комедию в двух действиях" "Чайка" и почти одновременно появилась книга, в которой объединены две "Чайки" - А. Чехов / Б. Акунин. "Чайка". Комедия и ее продолжение (Иерусалим-Москва, 2000).

Перед читателем не просто вариации на темы пьесы, но переписано и исправлено четвертое действие первой "Чайки", которое стано-

стр. 36

вится первым действием пьесы Б. Акунина, и написано второе действие. Б. Акунин частично переписывает и дописывает первую "Чайку", чтобы превратить комедию с самоубийством в комедию с убийством. В убийстве Треплева подозреваются все присутствующие в доме, и каждый поочередно признается в этом. Загадка самоустранения Треплева превращается в разгадку поиска убийцы. В качестве "следователя" предлагает себя доктор Дорн, который убеждает всех, что это убийство, и начинает с помощью дедуктивного метода вычислять виновного.

Идея странности самоубийства Треплева всегда мучает читателей и режиссеров "Чайки". Вспомним, что за фразой Дорна, обращенной к Тригорину ("Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился..."), обрывающейся многоточием, следует ремарка Занавес - так оканчивается пьеса Чехова. Одна из исследователей режиссерских интерпретаций чеховской пьесы называет выстрел Треплева, звучащий за сценой, "загадочным". Этот последний звукосимвол и "незащищенная кротость Треплева" переданы, например, в постановке чешского режиссера Петра Лебла так, что "возникает повод задуматься: а было ли это самоубийством?" (Давтян Л. Пьеса Треплева как определяющий импульс в современных театральных интерпретациях "Чайки" // Молодые исследователи Чехова. III. Материалы международной конференции. М., 1998. С. 302 - 303). Б. Акунин снимает недосказанность и сводит многозначность смыслов пьесы только к восьми дублям-версиям: кто убил Треплева?

Интересно, что версию самоубийства Треплева отвергает и опровергает исследователь литературного суицида. Одна из глав книги Г. Чхартишвили "Писатель и самоубийство" называется "Опасная профессия", и многие суждения относительно "уязвимости" творческой натуры и ее предрасположенности к суициду естественно проецируются и на Треплева (Чхартишвили Г. Ш. Писатель и самоубийство. М., 1999. С. 287 - 300). Медицинские знания Чехова позволили выстроить довольно убедительную картину поведения писателя-самоубийцы. Синдром раннего старения в сочетании с ослабленным жизненным инстинктом ("Молодость мою вдруг как оторвало, и мне кажется, что я уже прожил на свете девяносто лет"), неудачная любовь ("Разлюбить вас я не в силах..."), творческий кризис, заниженные самооценки (ремарка "5 продолжение двух минут молча рвет все свои рукописи и бросает под стол.. ."), одиночество, изнеженность, инфантильность, незащищенность, навязчивая мысль о смерти ("Скоро таким же образом я убью самого себя") и неудачное самоубийство после второго действия - все эти и другие признаки, характеризующие поведение импульсивного самоубийцы, свойственны чеховскому Треплеву.

Читая продолжение "Чайки", поневоле подумаешь, что имеешь дело с авторским сознанием, перенасыщенным детективной продукци-

стр. 37

ей. У А. Конан Дойла есть рассказ "Смерть русского помещика", в котором Холмс доказывает удивленному Ватсону, что Ф. М. Достоевский совершенно неправильно понял историю реального преступления, художественно отраженного в романе "Братья Карамазовы". По мнению Холмса, Смердяков оговорил себя, а убил кто-то другой. "Но кто же тогда убийца?" - спрашивает ошарашенный Ватсон. "Римляне вопрошали: "Кому это выгодно?". Послушаемся их и определим побудительный мотив" - произносит Холмс (Конан Дойл А. Смерть русского помещика // Книжное обозрение. 1991. N 24. С. 8) и далее убедительно доказывает, что убить мог каждый, включая Алешу Карамазова. Но Холмс не вмешивается в текст романа Достоевского, тогда как Б. Акунин "выпрямляет" сюжет пьесы. Его Дорн предлагает руководствоваться двумя "древними как мир сыскными рекомендациями: Cui prodest и Cherchez la femme ("Ищи, кому выгода" и "Ищите женщину"). Рекомендации препошлые, но оттого не менее верные - почти все убийства именно из-за этих двух причин и совершаются".

Детективный элемент, преимущества и недостатки которого были известны автору "Шведской спички" и "Драмы на охоте", может входить в картину человеческой жизни, но свести чеховский мир к детективу - значит сузить этот мир до одной загадки и отгадки "кому выгодно" и исключить все другие тайны бытия. Во второй "Чайке" концентрация сюжета вокруг одного события привела к усилению драматизма и назвать эту "Чайку" комедией еще более проблематично.

Частично переписав и дописав "Чайку", Б. Акунин сохранил основную логику чеховских характеров, речевую манеру и поведенческий репертуар каждого персонажа. Но при этом талантливый стилизатор, видимо, намеренно превышает меру, отчего многие персонажи приобретают гротесковые черты. Все герои становятся более неуравновешенными, явно усиливаются моменты психопатии в поведении Треплева, Нины, Маши. Депрессия Треплева во второй "Чайке" перерастает в опасное безумие. Мнительность Сорина относительно своего нездоровья оборачивается то явной симуляцией, то манией. Сам Сорин, убивающий своего племянника ради того, чтобы избавить его от унижений лечебницы для душевнобольных, напоминает героев триллера С. Кинга. Амплуа актрисы присуще в реальной жизни не только Аркадиной, но и Нине Заречной, которая явно "играет" во второй "Чайке". Творческое противостояние Треплева и Тригорина балансирует на грани зависти и ненависти. Ко всему прочему, Тригорин предстает как бисексуал, обнаруживающий чувственное влечение к Треплеву, что дает новый повод для упреков Аркадиной. Вывернуты наружу отношения Треплева и Маши, а мать Маши названа мужем "сводней". Маша при всех сообщает мужу, что их ребенок от Трепле-

стр. 38

ва и, как героиня Достоевского, переживает страсть-ненависть к герою своего романа.

Черты эпохи декаданса ощутимо усилены во второй "Чайке". Это касается и визуальных образов, звукообразов и звукосимволов, которые создают фон в пьесе Б. Акунина. Кроме ветра, в ремарках повторяются рокот или раскаты грома, вспышки молнии, шум дождя, бой часов, а беззвучный финал чеховской "Чайки" явно контрастирует с звуковым crescendo финала акунинской пьесы: "Все застывают в неподвижности, свет меркнет, одна чайка освещена неярким лучом. Ее стеклянные глаза загораются огоньками. Раздается крик чайки, постепенно нарастающий и под конец почти оглушительный. Под эти звуки занавес закрывается" (158).

Самый образ чайки становится в пьесе Б. Акунина символом кровожадной агрессии, а не жертвенности. В "Чайке" Чехова уподобляются убитой птице Треплев ("Скоро таким же образом я убью самого себя") и Нина Заречная (через фразу Тригорина о девушке, которая "счастлива и свободна, как чайка" и которую погубил человек, "как вот эту чайку") с ее собственным признанием: "Я - чайка...". В комедии Б. Акунина Нина, признавшаяся в убийстве Треплева, бормочет: "Я чайка... Я чайка...", то ли вспоминая себя прежнюю, то ли возрождая иную сторону символического образа этой птицы. Маша, признаваясь в убийстве Треплева, тоже уподобляет себя чайке: "Это не Заречная - чайка, это я - чайка. Константин Гаврилович подстрелил меня просто так, ни для чего, чтоб не летала над ним глупая черноголовая птица!" (133); "Я стояла за окном и думала: довольно, довольно. Даже чайка, если ее долго истязать, наверное, ударит клювом. Вот и я клюну его в темя, или в высокий, чистый лоб, или в висок, на котором вздрагивает голубая жилка" (134).

Подлинным носителем идеи безвинного страдания, связанной с символикой чайки, оказывается у Акунина Тригорин, который, обвиняя Аркадину, выкрикивает: "здесь, на берегу этого колдовского озера, осталось мое сердце! Твой сын подстрелил его, как белую птицу. Я - чайка!". Самым парадоксальным оказывается признание уравновешенного Дорна, который вдруг выступает защитником всего живого на земле как от охотника Треплева, так и от Треплева- художника, который уже в своей пьесе утверждал, что "все жизни угасли". Он называет Треплева преступником, "почище Джека Потрошителя": "А начиналось все вот с этой птицы - она пала первой. (Простирает руку к чайке.) Я отомстил за тебя, бедная чайка!". Эти слова заключают комедию Б. Акунина, и после них чучело отмщенной птицы оживает.

Второе действие "Чайки" Б. Акунина состоит из восьми дублей, в каждом из которых представлено разоблачение и самопризнание убийцы. При этом девять персонажей пьесы "оспаривают" и доказы-

стр. 39

вают свое право на убийство: Нина убивает, опасаясь, что обезумевший Треплев убьет Тригорина; учитель Медведенко - ради будущего своей семьи; Шамраев или его жена Полина Андреевна - потому, что не могут более выносить унижения дочери; Сорин - чтобы избавить любимого племянника от сумасшедшего дома; Аркадина - из ревности; Тригорин - чтобы понять психологию убийцы и использовать это в своем творчестве; наконец, ведущий следствие Дорн видит в устранении охотника Треплева выполнение некой экологической миссии. При этом Б. Акунин использует редкий в детективной литературе ход, когда расследующий оказывается преступником.

Б. Акунину удается сохранить компоненты индивидуального стиля Чехова. Он расширяет шекспировский пласт чеховской пьесы (См. об этом: Головачева А. Г. Классические сближения: Чехов - Пушкин - Шекспир // Русская литература. 1998. N 4), вводя две новые цитаты из "Гамлета". Одну из них произносит Аркадина, когда слышит о том, что пуля вошла Треплеву в правое ухо и вышла через левый глаз: "И сок проклятой белены в отверстье уха влил...". В разыгранной Заречной сцене обморока Дорн свысока обращается к ней: "Ну же, поднимайтесь. Что вы лежите, как утопившаяся Офелия". В речи Дорна Б. Акунин сохраняет музыкальные цитаты, при этом порой усиливает присущий им у Чехова трагикомический эффект. Так, входя в комнату, где лежит покойник, Дорн напевает из "Ивана Сусанина": "Бедный конь в поле пал".

Превышение меры чеховского стиля характерно и при развитии бестиарной темы: много упоминаний птиц и зверей, насекомых. Целый ряд таких упоминаний, как мы помним, содержится в пьесе Треплева ("львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, морские звезды", "журавли и майские жуки"; Треплев говорит, что самолюбие "сосет мою кровь, сосет, как змея..."; Тригорин о себе: "мечусь из стороны в сторону, как лисица, затравленная псами..."; Сорин рассуждает о пчелах, коровах, лошадях; Треплев упоминает мельника в "Русалке", который "говорил, что он ворон", и одновременно сообщает о Нине, которая "подписывалась Чайкой".

В "Чайке" Б. Акунина уже в первой ремарке, помимо книг, в описании кабинета Треплева упоминаются чучела разнообразных животных, которых можно считать аналогом персонажей его пьесы и доказательством психического расстройства: "Повсюду - и на шкафу, и на полках, и просто на полу - стоят чучела зверей и птиц; вороны, барсуки, зайцы, кошки, собаки и т.п. На самом видном месте, словно бы во главе всей этой рати, - чучело большой чайки с растопыренными крыльями". После известия о смерти сына Аркадина сравнивает себя с "раненой волчицей": "Борис, отведи меня в какой-нибудь удаленный уголок, где я могла бы завыть, как раненая волчица". Медведенко себя называет "козявкой"; говорит о Треплеве: "Сидит, как ворон, над

стр. 40

добычей". Сорин рассказывает о том, что Треплев из ружья или револьвера "стрелял все, что попадется - птиц, зверьков, недавно в деревне застрелил свинью". Шамраев подхватывает: "Да что свинью! Он третьего дня в курятнике петуха застрелил". И вновь Сорин: "(...) А в четверг Костя застрелил Догоняя - просто так, ни за что. Добрый старый пес, полуоглохший, доживал на покое". Тригорин называет Аркадину "паучихой", а себя "ее добычей". Усиление бестиарной темы, видимо, должно способствовать усилению комического эффекта в пьесе Б. Акунина.

Ружье, фигурировавшее в пьесе Чехова, во второй "Чайке" заменено гротесковым револьвером, который появляется так часто (и в ремарках первого действия, и в речи героев во втором действии), что его можно было бы включить в список действующих лиц. Уже в первой сцене за чтением собственной рукописи и в дальнейшем разговоре с Ниной Треплев не выпускает "большой револьвер" из рук. Это следует из многочисленных ремарок. Он то поглаживает его, "будто котенка", то "целится в невидимого врага", "стукает револьвером о стол", слушая Нину; он не выпускает оружие даже тогда, когда обнимает ее, а после ее ухода его "глаза полузакрыты, рука с револьвером безвольно повисает".

Устами доктора Дорна устанавливается родство между чеховским героем и героем детективной серии Б. Акунина: "Мои предки, фон Дорны, переехали в Россию еще при Алексее Михайловиче, очень быстро обрусели и ужасно расплодились. Одни превратились в Фондорновых, другие в Фандориных, наша же ветвь усеклась просто до Дорнов". Романы Б. Акунина относят к жанру "постмодернистских детективов", для которых характерна разноплановая игровая авторская позиция и интертекстуальность. Если сам Б. Акунин указал на фамилию Дорна, как на литературный источник фамилии Эраста Фандорина, то другой исследователь обнаруживает французские корни персонажа Б. Акунина: "Фандорин - фамилия французская, Фандор, если вы помните, вместе с Жювом охотился за Фантомасом". Он же пишет, что о творениях Б. Акунина можно сказать, что они "не всерьез, и в то же время крепко сделаны" (Лесин Е. Фандорин и Фантомас // Книжное обозрение. 2000. N 14. С. 16). Это же суждение можно отнести к комедии Б. Акунина "Чайка".

Казахстан, Алма-Ата

Permanent link to this publication: